Интервью Леонида Треера

ВИРАЖИ ВИКТОРА ТОПАЛЛЕРА

Гостю в душу лез Леонид Треер

Представлять русскоязычным телезрителям Виктора Топаллера – это все равно, что объяснять американцам, кто такой Ларри Кинг. Популярного ведущего телеканала RTVi знают в каждом билдинге, где живут наши люди. Не случайно в прошлом году он был  признан «Человеком года». (Да и в этом – он основной претендент на высокое звание). Его можно любить или не любить, с ним можно соглашаться или не соглашаться, но никто не будет оспаривать остроту ума и блеск его таланта. Сегодня Виктор Топаллер – гость «СОВЫ».

– Вам приходится встречаться в студии с разными людьми. И каждый раз вы очень тонко чувствуете состояние собеседника. Не перестаю удивляться вашему умению «разговорить» гостя.  Как вам это удается?

Здесь есть несколько определяющих моментов. То, чем я занимаюсь, никогда не называю «интервью». Ненавижу это слово. У меня это своего рода словесный пинг-понг. Я сразу предупреждаю гостя, еще до беседы, что не буду задавать дурацких вопросов типа: «Будьте добры, расскажите о своих творческих планах…», на которые следуют не менее дурацкие ответы: «Видите ли, Виктор, я сейчас замыслил широкое полотно…» и т.п. У нас идет живая, свободная беседа. Второй момент. Я учился в Щукинском театральном училище на актерском факультете, потом перешел в ГИТИС, на режиссерское отделение. Кроме того, много лет назад я занялся журналистикой. Так что в работе сошлись три моих «ипостаси»: актерство, режиссура, журналистика. И все три играют важную роль. Без них передача выглядела бы иначе. Как актер, я стараюсь чутко воспринимать партнера. Как режиссер, должен четко чувствовать темпо-ритм беседы, вести ее в точном направлении, не допускать «провисов» и пустот. Одной из книг, по которой я учился была «Режиссура, как практическая психология» Ершова. Наверное, это тоже важно, поскольку помогает верно и достаточно быстро определять болевые точки собеседника, его зоны удовольствия, зоны раздражения.

– Вы никогда не обижаете гостя, не переходите границу доброжелательности, хотя гости бывают разные. Догадываюсь, что далеко не все ваши собеседники или герои, приходящие в студию, вам симпатичны. И все же вы не позволяете себе выразить неприязнь. Не тошнит ли порой от собственной вежливости?

Разумеется, люди приходят разные. Есть среди них такие, с которыми я знаком много лет и с которыми у меня давние дружеские отношения. Например, Владимир Винокур, или Ефим Шифрин, или Геннадий Хазанов, или Михаил Задорнов. Встречи с ними носят, конечно же, особый характер. Но есть гости, по отношению к которым я, скажем так, не испытываю положительных эмоций. Например, главный редактор «Московского комсомольца» Павел Гусев или Владимир Жириновский. Но у меня есть один серьезный принцип: как бы ты не относился к человеку, он – твой гость, и будь любезен вести себя как гостепреимный хозяин. Ты можешь задавать ему болезненые, тяжелые вопросы, можешь прижимать к стене, но, избави Бог, хамить или обижать его. Иначе ты перестанешь уважать самого себя. К сожалению, в последнее время дешевый эпатаж, оскорбительная манера, жлобство, стали нормой в эфире. Многие пытаются прикрыть собственную бездарность и профнепригодность «отвязанностью». Лично у меня это вызывает омерзение…
У меня когда-то не сложились отношения с Павлом Гусевым. Мы выпускали в Израиле очень популярную газету «Русский израильтянин». Когда «Московский комсомолец»  приобрел половину акций этой газеты и стал ее совладельцем, я не принял новые «установки» Гусева и уволился. Через несколько лет, когда я уже работал на русском телевидении в Нью-Йорке, Павел Гусев оказался моим гостем в студии. Он даже не верил, что я соглашусь с ним беседовать, и пришел на программу очень настороженным, был напряжен. Передача получилась очень жесткой, но Гусев ушел довольным. Ему не нахамили, его не обидели, он – сильный человек и получил удовольствие от схватки. Мое плохое отношение к нему не изменилось, он не стал после передачи моим приятелем. Но человек пришел ко мне в гости. Нравится он мне или не нравится – факт моей биографии. Зрителю все равно заметно, кого я люблю, а кто для меня чужой… Главное, что напротив меня сидит Личность, интересная аудитории. Этот человек – мой гость и раз он пришел ко мне, то я обязан относиться к нему с уважением.

– И с Жириновским была такая же история?

Я остался доволен беседой с Жириновским. Мне кажется, что мне удалось не дать ему фиглярничать, придуриваться, устроить истерику… Удалось задать самые жесткие вопросы и получить ответы разной степени правдивости. Кстати, несмотря на все мои «наезды», Жириновский тоже ушел довольный передачей.

– А были встречи, после которых вы испытывали неудовлетворение? То есть внешне все выглядело пристойно, но вы понимали, что беседа не сложилась…

Такое случалось много раз. К сожалению. Честно говоря, очень редко я испытываю удволетворение после записи. Намного чаще крою себя непечатными словами…

– Виктор Топаллер хорошо известен русским телезрителям в Израиле, и в Америке. Гораздо меньше мы знаем вашу жизнь до эмиграции. Что вы успели «натворить» в России?

Я закончил ГИТИС в 1981 году, кстати говоря, с красным дипломом. Хвастаюсь, поскольку горжусь тем, что мой диплом подписан великим Леонидом Осиповичем Утесовым. Он был у нас Председателем государственной экзаменационной комиссии. А курс наш вел народный артист Иоаким Георгиевич Шароев. После окончания Института Шароев предлагал мне остаться в аспирантуре, но я отказался, поскольку хотел заниматься режиссурой и стремился к самостоятельности. Много лет со своим другом Валерой Левушкиным я работал с ансамблем «Бим-Бом». Когда мы начинали, они были еще студентами в МАИ… Параллельно с этим работал в Москонцерте, Росконцерте, ставил спектакли, проводил фестивали, ставил эстрадные шоу-программы, драматические и музыкальные спектакли в Москве, в Питере, Риге, на Дальнем Востоке. Объездил весь Союз. Последней моей работой был спектакль «Птичий рынок». Пьесу мы написали с Анатолием Трушкиным, главную роль играла Лия Ахеджакова.

– Выходит, вы были в полном порядке?

Ну, наверное… Уже не приходилось искать работу. Жизнь последние годы складывалась так, что летом я проводил два-три фестиваля и зарабатывал достаточно для того, чтобы в течение года заниматься творчеством, ставить только то, что мне интересно. А в 1990-ом году я уехал.

– Это было глубоко продуманное решение или, как говорится, «нахлынуло»?

Тут было несколько причин. Во-первых, мне стало скучно. Я понял, что ничего принципиально нового в своей жизни уже не сотворю. Еще спектакль. Еще шоу… А так хотелось рвануть, заложить новый вираж! Мне в то время было всего 32 года. Я подумал: или сейчас уеду, или не решусь никогда! Во-вторых, при всей моей огромной любви к русской культуре, литературе, театру, при всей моей дикой любви к Москве,  я всеми фибрами души ненавидел Советский Союз. Мне даже постоянно снились сны, будто я уехал…

– Сыграл ли какую-то роль в отъезде антисемитизм?

Практически нет. Меня, правда, на третьем курсе чуть не вышибли из института. Пришла разнарядка – принять одного еврея-студента в партию. И Шароев, не спрашивая меня, написал мне рекомендацию. А вторую рекомендацию написал декан. Я был отличник, как им казалось, хороший мальчик, они и решили – вот тот самый еврей, который будет членом КПСС. Я предпринял титанические усилия, прикинулся дебилом в райкоме и добился своего: меня «забодали» старые большевики.. Разразился дикий скандал. Меня могли запросто вышибить из института, поскольку такие вещи не  прощали. Но Шароев, к счастью, меня отстоял. Антисемитизм? Не могу сказать, что мне «перекрывали кислород». Я ездил, ставил спектакли, никому не мешал… Не рвался ни на какие посты, не стремился стать главным режиссером какого-нибудь театра. Не могу сказать, что в профессиональной деятельности подвергался гонениям.

– Ореол мученичества иногда очень полезен эмигранту…

Поэтому у нас частенько человек уезжает на Запад и сразу заявляет, что его преследовали, КГБ его облучало специальными лучами, и вообще он – борец за свободу. Потом, правда, выясняется, что борцы за свободу, в основном,  – бывшие работники горкомов КПСС и ВЛКСМ. И вообще у бывших членов КПСС пейсы начинали отрастать прямо в самолете, летящем в Израиль. В Советском Союзе они орали: «Осторожно – сионизм!», а, ступив на землю израильскую, сразу становились «ультрапатриотами», обвиняющими других в «недостаточном еврействе»..

– Вы улетали из Москвы в 1990 году. Это ведь было время надежд, связанных с перестройкой. Вы не верили в грядущие перемены, в демократические преобразования?

Я был уверен, что перестроечная эйфория кончится разочарованием. К тому же, моему сыну было семь лет, и, как говорил один мой приятель, я уезжаю, чтобы через 15 лет сын не  ломал голову, решая проблему отъезда. Мы жили в Москве недалеко от Белого дома, рядом с гостиницей «Украина», и когда в 1991 году случился путч, мама носила защитникам Белого дома кофе и бутерброды. После путча мама сказала мне по телефону: «Сынок, мы победили! Теперь не стыдно быть москвичом. Мы – люди! Это счастье!» И хотя я тогда уже жил в Израиле, тоже был счастлив, узнав о победе над путчистами. И в какой-то момент мне показалось, что теперь-то Россия может и станет нормальной, цивилизованной страной. Увы…  Я считаю, что в России все стало еще более мерзким, чем до перестройки. Вся эта обкомовская-горкомовская сволочь просто перекрасилась. Помните? «Грязь есть грязь, в какой ты цвет ее не крась…» Раньше они сидели на спецпайках и спецдачах. Теперь сидят на ворованных нефти и газе. Раньше они развешивали портреты партийных вождей. Теперь валом валят в церкви и там бьют поклоны. Как была эта номенклатура, так она и осталась. Только еще более обнаглевшая и зажравшаяся. Я счастлив, что уехал из России, и никогда об этом не жалел.

– У вас не было страха, что вы останетесь в Израиле невостребованным в профессиональном плане?

Когда мы уезжали, многие твердили, мол, нам лишь бы уехать, мы готовы водить такси, разгружать вагоны и т.д. Но это был треп. Конечно, я надеялся, что смогу заниматься тем, что умею. И мне повезло: когда мы приехали в Израиль, я почти сразу начал работать в театральной школе в Рамат-гане. Меня пригласили поставить спектакль. А затем ступил на скользкую тропу журналистики. В то время дебатировался вопрос: «Нужен ли русский театр в Израиле?» Поскольку меня это кровно касалось, я написал статью на эту тему. Ее напечатали в русской газете. Вышло еще несколько моих материалов. Потом мне позвонил главный редактор «Новостей недели» и предложил работать у них за очень маленькие деньги. Я согласился, продолжая параллельно ставить спектакли в театральной школе.

– Чем пришлось заниматься в газете?

Я довольно быстро открыл рубрику «Вредные заметки». Это была чистой воды публицистика и сатира. Естественно, нажил сразу много врагов. В первую очередь, среди «ревнителей веры» и старожилов, которые встречали вновь прибывших известной фразой: «Каждый должен съесть свою порцию дерьма!» На что я написал фразу, которая до сих пор цитируется в Израиле: «Мы давно съели бы свою порцию, если бы вы постоянно нам не подкладывали». В те времена в Израиле вообще не было принято критиковать или над чем-то смеяться. Надо было постоянно благодарить партию и правительство еврейского государства за то, что они нас, убогих русских евреев, приняли. Поэтому статьи мои действовали на истеблишмент и старожилов, как красная тряпка на быка. С другой стороны, «Вредные заметки» принесли мне популярность среди вновь прибывших.

– Итак, режиссер стал профессиональным журналистом?

Не сразу. В 1993 году мне предложили ставить спектакли и шоу-программы в Бельгии, и я уехал с семьей в Брюссель, где проработал по контракту два года. В 1995 году вернулся в Израиль, и тогда произошел очередной поворот судьбы: меня пригласили вести программу на телевидении. Чуть позже добавилось вторая программа. Кроме того, мы создали одну из самых популярных в стране газету «Русский израильтянин». Это была единственная в Израиле газета, в которой не было ни одной перепечатки – только оригинальные материалы. У нас работали лучшие журналисты Израиля, для нас писали лучшие московские «перья». Но в 1998 году совладельцем газеты стал «Московский комсомолец», и ситуация изменилась… Кроме того и с режиссурой я не порывал: сделал музыкальный коллектив, поставил в центральном концертном зале Тель-Авива театрализоанный гала-концерт, посвященный пятилетию алии, затем во Дворце спорта Первый международный фестиваль юмора.

– Как вас «заманили» в Америку?

Если вы помните, в Нью-Йорке создавалось русское телевидение TVR (под патронажем Березовского). Они пригласили меня на работу. Я получил грин-карт по программе “Extraodinary person”, и мы с семьей переехали в Америку. Но TVR, увы, лопнуло… К счастью, мне предложили работу на RTVi, где я веду свою программу и трижды в неделю веду рубрику «Точка зрения».

– Есть ощущение, что природа дала вам творческой энергии гораздо больше, чем требуется для этих передач. Не хочется ли вам заняться какими-то новыми телепроектами?

Безусловно, такое желание есть. Скажем, я с удовольствием вел бы живое ток-шоу, чтобы в студии было бы минимум человек 15-20 и чтобы разговор шел в прямом эфире. А телезрители могли бы звонить по телефону и принимать участие в этом разговоре. Но это дорогое удовольствие, требуется специальная студия, аппаратура. Наше телевидение успешно развивается, но пока к реализации такого ток-шоу мы не готовы. Вообще, многие новые идеи упираются в технические и материальные возможности.

– Виктор, Ваш литературный дар очевиден. Вы никогда не писали рассказы или повести?

Писал. За долгие годы работы в израильских газетах много всего накопилось. Первый сборник рассказов вышел в Тель-Авиве, а недавно в Америке появилась на прилавках книжка «Полный шалом», в которую вошли израильские рассказы и эссе. Кроме того, мы с моим бывшим партнером написали авантюрный роман «а ля Аллан Силлитоу» – «Русская пуля для Ицхака Рабина». Действие происходит в Москве, Израиле, Америке – там все намешано: и русская мафия, и израильские спецслужбы, караул! На русском языке он еще не выходил. Я дал его прочитать Георгию Вайнеру, чье мнение я очень ценю. Он сказал, что роман ему понравился. Надеюсь, что не из вежливости… Роман тоже должен выйти в ближайшем будущем.

– Поскольку тема любви и супружества является одной из главных в нашем журнале, поговорим о вашей личной жизни. Начнем, как писали в анкетах, с семейного положения.

Несмотря на мою легкомысленную внешность, мы с женой недавно отпраздновали серебряную свадьбу. Женился я в 19 лет, считаю свой брак счастливым. Впрочем, моей заслуги в этом нет. Я объясняю это не своей высокой моралью, а ангельским характером моей жены.

– Говорят, что в вас влюблены практически все телезрительницы. Это правда?

Слишком приятно, чтобы быть правдой… Обо мне всегда распускали разные слухи, и в Израиле, и в Америке. Единственный слух, который никогда не возникал – будто бы я придерживаюсь нетрадиционной сексуальной ориентации. Жена однажды задумчиво произнесла: «Те, кто распускает слухи, видимо, знают о тебе нечто такое, чего не знаю я…»

– Ваша супруга кто по профессии?

Вообще-то она инженер-экономист. Но я бы сказал, что по профессии она – моя жена. Ее основная работа была связана с воспитанием сына, и я считаю, что с этой работой она справилась блестяще. Теперь, когда сын вырос, жена пошла учиться, закончила колледж и начала работать.

– А чем занимается ваш сын?

Ему 21 год. Он свободно владеет четырьмя языками: русским, английским, ивритом, французским. Учится и успешно работает в области компьютерной графики и трехмерной анимации. С ним сейчас работают очень серьезные фирмы. Недавно, к примеру, он закончил большой проект для «Данхилла». Горжусь тем, что он полностью себя обеспечивает, оплачивая и свое обучение, и машину, и страховку, и заграничные поездки к любимой девушке. 

– Ваши родители были, наверное, гуманитарии?

Не угадали. Они были чистой воды технарями. Как шутили друзья, папа был кандидатом «тех» наук, а мама – «этих». Она работала доцентом в Московском Институте химического машиностроения. А папа был завлабораторией в ВНИИМЕТМАШЕ. Мама умерла сразу после августовского путча в 1991 году. Ей было всего 62 года… А папа умер совсем недавно в Израиле. Он отлично знал литературу, живопись, историю. Благодаря ему, я в детстве прочил массу замечательных книг, полюбил поэзию, живопись…

– Были ли в вашей жизни поступки, решения, о которых вы сегодня сожалеете?

Безусловно, были. Я наделал громадное количество ошибок. И продолжаю их делать. Но мне не стыдно ни за один эпизод в моей профессиональной деятельности. Даже когда меня заносило, даже когда я был не прав или несправедлив, я при этом был всегда искренен. Не кривил душой, не лгал, не подличал, не старался угодить… Благодаря этому, нажил много врагов и недоброжелателей. Я готов подписаться под любой своей строчкой, написанной 10-12 лет назад. Другое дело, что сегодня я, возможно, написал бы несколько иначе, но краснеть в этом плане мне не за что.

– Неужели начальство никогда не пыталось вас сориентировать в «нужную» сторону?

Такие попытки были, но ничего не выходило. У меня гипертрофированное самолюбие.

– Вы считаете себя абсолютно неподкупным и непродажным?

Я готов продаваться. Профессия у нас продажная, недаром ее называют второй древнейшей. Журналист, который рвет на груди тельняшку с криком: «Я – независимый!», выглядит смешно и глупо. Я согласен быть купленным, если мне дают тот диапазон, тот промежуток, внутри которого я могу быть свободным. Особенно, если меня покупают за хорошие деньги. Но есть определенная черта, красная линия, которую ты не имеешь права переходить. Если меня вынуждают делать что-то, что противно моей совести, моим убеждениям, для меня это неприемлемо. Даже за очень большие деньги.

– Ваши телевизионные начальники, наверняка, не всегда согласны с теми мыслями, которые вы высказываете в «Точке зрения». Происходит ли «разбор полетов», где руководство высказывает свои критические замечания?

К моему счастью, наше начальство не мешает мне работать. Несмотря на все мои провокативные высказывания, никто и никогда не пытался меня приструнить. Мне ни разу не говорили: «Пожалуйста, на эту тему не пиши! Пожалуйста, не так резко! Пожалуйста, скажи хорошо про этих! Пожалуйста, скажи плохо про тех!» Хотя я прекрасно знаю, что какие-то вещи, которые я говорю, вызывают и неприятие, и раздражение. И если подобные люди будут меня и дальше покупать, я готов и дальше продаваться.

– Ваше отношение к происходящему в Ираке?

Полная и безоговорочная поддержка военной операции. Считаю, что все это надо было делать гораздо раньше и гораздо жестче. Америке в сентябре 2001 года нанесли страшное унижение. Представьте, шла красивая, элегантная, прекрасно одетая женщина. Среди бела дня на нее напали три вонючих бомжа, изнасиловали при всем честном народе и неторопливо ушли. А она встала, отряхнулась, поправила разорванную юбку и начала кричать, что она этого так не оставит, что она еще всем покажет… Вот как выглядело то, что произошло в сентябре 2001 года. А надо было тогда же, в течение месяца, нанести сокрушительные удары по Багдаду, по Дамаску, по Тегерану. Все остальное – от лукавого. И только теперь, после долгих пустопорожних трепов о войне с терроризмом, после предательства бывших союзников, после полной деградации ООН, Америка, наконец, взялась за дело. За это мой низкий поклон Бушу и его администрации.

– Виктор, вы человек горячий, эмоциональный. Как вы переносите «злобные наскоки» недоброжелателей?

Поначалу я болезненно реагировал на выпады в мой адрес. Особенно на прямую ложь и клевету. Потом привык. Я часто вспоминаю строчки Довлатова: «Я не боюсь, когда обо мне пишут плохо. Я боюсь, когда обо мне не пишут». Кроме того, у меня есть несколько секретных способов, которые всегда приводят меня чувство, помогают восстановить душевное равновесие, расслабляться…

– А золотая полка любимых книг  в вашем доме есть?

У меня не полка – целая библиотека. Причем «золотая» в буквальном смысле. Будучи влюбленным в свои книги идиотом, я вывез нашу библиотеку из Москвы в Израиль. Затем, не желая с ней расставаться, перевез в Брюссель, а через два года вернулся с ней в Израиль, чтобы через четыре года привезти с собой в Америку. Можете представить, во что обошлись все эти книги! Хотя я мог купить их здесь, на Брайтоне, и это стоило бы в сто раз дешевле… Я очень люблю Булгакова, Сэллинджера, Зощенко, Дюрренматта, Искандера, Стругацких, О.Генри, Фейхтвангера, Гашека… Перечислять могу долго.

– Ностальгия по Москве не мучает?

Я человек, не очень подверженный ностальгии. После отъезда я бывал в Москве довольно часто. И каждый раз возвращался еще более успокоенный, что все сделал правильно. Сегодня я по Москве уже не скучаю. Это уже не моя Москва. Это не мой Тверской. Не мой Кутузовский. Не мои Воробьевы горы. Это не мой город. То ли Москва сильно изменилась, то ли я…

– Что вы хотели бы пожелать себе?

Мне много не надо. Прежде всего, чтобы была здорова моя семья, люди, которых я люблю. А самое главное, кроме здоровья, чтобы я мог продолжать заниматься делом, которое люблю, и получать за это деньги, достаточные для достойной жизни. Я не мечтаю о личном самолете, небоскребе, «навороченном» автомобиле за дикие деньги. Если бы все это у меня было, я бы продал бы эти «цацки» и жил бы на проценты, занимаясь только тем, чем хочется! А вообще я люблю комфортный дом, хорошую машину, нормальную одежду. Это не так уж мало – и мне этого вполне достаточно.

– У вас в телепередаче есть традиция: гость под занавес читает любимые стихи. Если я попрошу вас рассказать любимый анекдот, это будет для вас тяжелым испытанием?

Я думаю, это будет тяжелым испытанием для читателей «Совы», поскольку придется заменять в анекдоте слова…
Тракторист по пьянке утопил в реке трактор. Идет заседание правления колхоза. Председатель советуется с народом, как наказать пьяницу. Встает агроном:
– Давайте лишим его зарплаты за этот месяц!
Председатель говорит:
– Товарищи! У нас один тракторист, понимаете? Мы лишим его зарплаты, он обидится и уйдет в другой колхоз…
Встает зоотехник:
– Давайте его лишим премии!
Председатель говорит:
– Товарищи! Я же объясняю! У нас один тракторист, понимаете? Мы его лишим премии, он обидится и уйдет в другой колхоз…
Встает кузнец:
– А давайте я его трахну!
Председатель говорит:
– Товарищи! Ну я же объясняю: у нас один тракторист, понимаете или нет?! Вы его трахнете, он обидится и уйдет в другой колхоз!
Кузнц садится и тут же снова встает:
– А знаете что? Давайте я тогда конюха трахну: у нас их два!
А вообще, мне кажется, анекдот – это устное творчество, в написанном виде он сильно проигрывает…

– А иронические стихи можно услышать?

Нет проблем. Но сначала короткое предисловие. Обожаемый мною поэт Александр Галич однажды приехал в писательский Дом творчества и очень удивился, увидев висящую на веревку гирю. Он стал расспрашивать писателей, что это за гиря, но никто не знал. «Как мы ленивы и нелюбопытны», по выражению классика…И только один местный житель ему объяснил: «Это же говномер!» Оказывается, гиря через систему блоков была связана с выгребной ямой. Когда уровень нечистот в яме поднимался, гиря опускалась, и тогда вызывали ассенизаторов. И Галич написал два, гениальных, на мой взгляд, четверостишия:

                            Все было буднично и серо,
И лес стоял, как неживой.
И только гиря говномера
Слегка качала головой.

                            Не все напрасно в этом мире,
Хотя и грош ему цена,
Покуда существуют гири
И виден уровень говна.

– Как говорится, на этой щемящей лирической ноте мы и закончим нашу беседу. Спасибо, Виктор, за полет над гнездом «СОВЫ».  Удачи вам и здоровья!

Advertisements
  1. No comments yet.
  1. No trackbacks yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s

%d bloggers like this: