Home > Отдельное > Я вас приветствую, друзья!

Я вас приветствую, друзья!

Статья для книги “Я вас приветствую, друзья!”

Виктор Топаллер

Одно из первых воспоминаний детства – выщербина в паркетине. Маленькая, с небольшим черным ободком по краю. Сейчас я вижу ее перед собой так же явственно как и сорок лет назад…
Мы баловались с отцом, возились, я поскользнулся и шмякнулся навзничь, крепко треснувшись затылком об пол. Судя потому, как мама и бабушка кинулись проводить реанимацию, заорал я самым, что ни на есть, предсмертным криком.

 Отец поцеловал меня в заплаканную физиономию и показал на то место, которое я пытался пробить головой: «Не реви, посмотри лучше, какую вмятину ты оставил своей башкой!» Я так обалдел от этого заявления, что мгновенно перестал вопить и с уважением ощупал свой затылок, который оказался крепче дерева. Видимо с тех самых пор, очередной раз треснувшись обо что-то головой или получив по ней каким-либо предметом, я реагировал вполне спокойно – с детства была увереннность в том, что голова у меня крепкая…
Кстати сказать, жили мы тогда в двухкомнатной квартире на Кутузовском проспекте, в доме за гостиницей “Украина”, и некоторые люди могли полагать, что родители получили квартиру или “по блату”, или являются какими-то важными персонами. А на самом деле моя семья попала в этот престижный дом, переехав из какой-то загадочной хибары под названием “Благуша”. Я до сих пор не знаю, то ли так назывался сам сарай, фотография которого висела у нас на стене, то ли район на проспекте Мира, где она находилась. Во всяком случае, в том далеком уже 1958 году, никто не хотел ехать на окраину Москвы из центра: “Куда? На Кутузовский? Да вы с ума сошли! К Дрогомиловскому кладбищу?!” А родители поехали.
Именно “квартирный вопрос”, который по меткому замечанию булгаковского героя испортил москвичей, однажды продемонстрировал мне такую черту отца как чистоплюйство.

Как я уже сказал, наша семья, состоящая из папы, мамы, бабушки и ребенка с крепкой башкой, проживала в двух небольших смежных комнатах. Мама долгие годы лелеяла мечту переехать в трехкомнатную квартиру, где-бы у нее, наконец, был свой угол. Отец много лет стоял на очереди на однокомнатный кооператив. И вот случилось невозможное – дождался! Мама уже все спланировала: квартира покупалась на бабушкино имя, и наше жилье вкупе с новой квартирой распрекрасным образом менялось на вожделенную трехкомнатную. Я помню, как отец пришел с работы и сообщил, что праздник отменяется. На каком-то там заключительном собрании, один из начальников бросил фразу: “Что ж вы, Александр Викторович, пожилую маму хотите от себя отселить?” Отец встал и вышел.

Справедливости ради надо сказать, что ему много раз звонили, объясняли что его поведение глупо, что нельзя так реагировать на идиотскую шутку, что ни пристало кандидату наук и заведующему лабораторией так себя вести… Но ни эти разговоры, ни жалобные глаза мамы и бабушки ничего не изменили – отец отказался. Глупо? Да. Наивно? Да. Эгоистично, учитывая тот факт, что отец, в отличие от мамы, больше времени проводил на теннисном корте или на горнолыжном склоне? Да. Но отец был такой…

Его увлечение теннисом и лыжами носило маниакальный характер. Он мог часами возиться с новыми креплениями, поливая все вокруг эпоксидной смолой, перетягивать струны на ракетке. Он очень хорошо играл и очень хорошо катался. И бегал по утрам по набережной…

А еще он мог сделать все своими руками и обожал всякие инструменты. Встроенный шкаф в прихожей, который нормальные люди используют под одежду, отец оттяпал под свои дурацкие инструменты. Десятки отверток, ножей, банки и баночки с гвоздями, шурупами, винтами, гайками (будучи техническим кретином, до сих пор помню, что такое “шайба Гровера”, вот ведь врезалось в память с детства!), сверла, дрели, кусачки, рубанки, пассатижи ста пятидесяти видов…

Все это располагалось на специально сделанных полках и полочках, а когда дверь в шкаф открывалась, свет внутри зажигался автоматически. Женщины давно смирились с таким положением вещей, и я даже не помню особого возмущения, когда отец притаранил домой какой-то небольшой станок и прикрутив его к краю стоящей к прихожей банкетки, сообщил, что он здесь никому не помешает…

А еще он был очень образованным человеком. По-настоящему, а не напоказ. Отлично знал литературу, очень любил поэзию, прекрасно разбирался в живописи. Он таскал меня в Пушкинский музей и Третьковку и именно благодаря ему я впервые и на всю жизнь обалдел от закрученного воздуха Ван Гога и бездны в глазах героев Эль Греко…

А еще его дико любили женщины. Всего я, конечно, уже не узнаю никогда. Но то, что все дамы в родительской компании смотрели на «Чунечку» с обожанием – это точно. Кстати, этим домашним прозвищем он обязан мне. Мама называла его «Сашуня». А я, будучи в нежные годы еще более косноязычным чем сейчас, повторял: «Ча-чуня…» Таким образом, для близких друзей отец и превратился в «Чуню». Да, насчет женщин… Все мои одноклассницы поголовно были влюблены в отца. А что, можно было не влюбиться?

Спортивный, умный, пижонистый, доброжелательный и одновременно насмешливый, удивительно остроумный, прекрасно знающий историю и литературу…

А еще он писал хорошие стихи, в чем вы уже, надеюсь, убедились. Но поскольку относился к позии черезвычайно трепетно, я до самой его смерти так никогда и не увидел ни одного его серьезного стихотворения: отец мне их не показывал… Зато я прекрасно помню его блестящие шуточные экспромты. Отец принес маме телефонный справочник МТС – московская телефонная сеть. Взял ручку и написал на обложке:
Хоть город он как темный лес,
Не бойся, не теряйся,
Пусть лучше лопнет МТС –
Звони и не стесняйся!
Или вот. Один из близких друзей отца, Гера Кулаков в шумном застолье, в хохоте назвал кого-то «засранкой». А в том разговоре упоминался еще их общий друг Боря Рабинович, уехавший в Израиль. Отец моментально среагировал:
Что скажет Боря Рабинович,
Там где струится Иордан,
Узнав о том, что Герт Петрович
«Засранкой» называет дам?
Честно говоря, я ненавижу самопальные вирши, которые каждый осел считает своим долгом написать и прочитать на свадьбе, юбилее, годовщине. Как правило, та часть гостей, у которой число извилин превышает одну, испытывают при этой декламации отчаянный стыд и тошноту, совершенно неуместную за праздничным столом. Но можете мне поверить: если отец писал что-то для подобных стуаций, то за столом стоял даже не хохот, а дикий рев…
Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Бернс, Саша Черный, Вийон – для меня это не было «джентельменским набором» имен, я на всю жизнь влюбился в настоящую поэзию только потому, что ее любил отец.
А еще сдается мне, что отец не был особо азартным человеком. Он очень хорошо играл в шахматы и, как я понял уже повзрослев, плохо в преферанс. Однако именно благодаря ему я стал завзятым картежником, а в шахматы играть практически не умею. Кухня. За столом отец, бабушка и мой дядька. Идет отчаянная рубка по полкопейки за вист. Я рядом с папой вникаю в тонкости игры. Самая азартная – бабушка, играть с ней одно удовольствие: она так смачно радуется победе и так переживает неудачу! Отец к игре относится с юмором и достаточно равнодушно, обычно бабушка и дядька уговаривают его расписать «пульку». Ну и я тоже конючу, потому что мне ужасно нравится следить за игрой. Помню маленькую книжечку, в которую прилежно записываю под папину диктовку: «Пятый туз не ловится», «Мизер – семь, девять, валет и лучше».
А еще отец был абсолютно непрактичным человеком. Невозможно себе представить его «выбивающим» путевку, договаривающимся насчет мебели, заводящим и поддерживающим «нужное знакомство». Хочется иметь гараж? Очень! Но заниматься этим, общаться, звонить, просить, встречаться? Да ни в жизнь! Фиг с ним, с гаражом… Ужасно охота иметь только что вышедший четырехтомник Даля? Но зайти в книжный магазин и использовать малую толику своего обаяния при общении с продавщицей? Обойдемся без Даля… Всем этим (причем с удовольствием!) занимался я. Почему с удовольствием? Сейчас понимаю: я радовался тому, что могу делать хоть что-то, что не умеет отец, которому я всегда пытался подражать и до которого всегда пытался «дотянуться». Помню эту радость: «Малыш, английский ты уже знаешь намного лучше меня, плаваешь лучше, дерешься лучше…» Вот он «Словарь живого великорусского языка» Даля стоит у меня на полке. А до отца я так и не «дотянулся»…
А еще отец был совершенно чужд какой-либо дидактики, патетики, «громких слов».
А еще…
Мы с отцом выходим из подъезда и идем направо, к набережной. Там стоянка, на которой находится машина. Надо подкачать шины, проверить аккамулятор, протереть стекла. Идти минут пятнадцать. Мы идем и разговариваем о всякой всячине. Это счастливые и редкие минуты, потому что при наших характерах мы практически никогда не садимся дома друг напротив друга, чтобы провести «серьезный разговор» или «душеспасительную беседу»… Отец смеется, раздражается, говорит мне что-то обидное и, на мой взгляд, явно несправедливое. А на похвалу он скуп. Может быть поэтому я по-настоящему ценю каждое его доброе слово – понимаю, что это не просто так, заслужил… Ну, где наша машина? Вон из ряда выглядывает красный «жигуленок». Ужасно охота закурить, но об этом страшно даже подумать – убьет. Ладно, потерпим…
Я очень скучаю по нему. Я не верю, что его нет на свете. Что я никогда уже не увижу его удивительные глаза, в которых всегда светятся и ум, и насмешка. Что не услышу его голос, в котором чувствуется обида, что я давно не звонил: он никогда не скажет об этом, но я, свинья, почувствую… Теперь я несу его голос – нас всегда путали по телефону.
Вот я сижу сейчас, тяну очередную сигарету и думаю о том, что мне так и не удалось хоть немного рассказать, каким был отец. Вроде бы все это и правда, а в то же время невозможно почувствовать ни его обаяние, ни иронию, ни ощутить ту атмосферу, в которую попадал каждый, общаясь с отцом. Жалко. Жалко тех хороших людей, которые не были с ним знакомы… Когда ему было столько лет, сколько сейчас мне, я учился в десятом классе и мне совершенно не казалось, что отец человек «среднего возраста». Какое там! Очень молодой, жадный до жизни (можно так сказать?), умеющий получать от нее удовольствие, веселый… Да! Навсегда запомнил его определение людей, с брезглво поджатой верхней губой и вечно недовольным выражением лица: «Знаешь, почему у него такая рожа? Губа намазана навозом и поэтому для него всегда все воняет…»
Когда я прилетел в Израиль, отец был уже очень плох. Мне надо было улетать, и я не знал, что сказать. И он не знал. Мы оба понимали, что видимся в последний раз. Книжная, «киношная» ситуация… Ясное дело, что ни о каком «отцовском напутствии» не могло быть и речи – это, что называется, «не к нам». Я стоял в прихожей, а отец, который практически уже не мог держаться на ногах, стоял прислонившись к притолке. И мы молчали. Лена сказал: «Саша, пойди ляг…» Он цыкнул на нее. Он не хотел, чтобы я запоминал его в постели. Во всем облике изможденного, измученного страшной болезнью человека непостижимым образом ощущалось какое-то изящество… «Ну давай, иди… Позвони, как долетишь». Отец всю жизнь был молодым человеком. И умер молодым. Наверное, это самое главное…

Advertisements
Categories: Отдельное
  1. No comments yet.
  1. No trackbacks yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s

%d bloggers like this: