Home > Отдельное > “Шляпа” (статья для книги В.Левушкина “Бим-Бом”)

“Шляпа” (статья для книги В.Левушкина “Бим-Бом”)

Это только на первый взгляд кажется, что Левушкин сделал доброе дело, написав эту книжку. Не знаю, как другим людям, имевшим несчастье попасться  ему на жизненом пути, а мне он нанес ощутимый удар: я не был готов к тому, чтобы участвовать в мемуарах, ощущая себя склеротиком-старпером и начиная фразы словами «тогда, четверть века назад…» или «кажется, что это было как вчера…»

Недавно ко мне приезжали на несколько дней мои однокласники по театральной школе, с которыми мы вместе учились в девятом и десятом классе. Один живет в Торонто, другой в Майами. Полночи протрепались, выпили неприличное количество водки и чувствовали, что ничего не изменилось за последние тридцать лет – мы такие же молодые, здоровые и нахальные. А утром, вернее днем, проспавшись, столкнулись лбами на кухне – каждый нес в пригорошне свою кучку таблеток…
О солидном, взрослом Левушкине, написавшем воспоминания, говорить непросто. Я до сих пор не могу соотнести эту книжку с образом  Валерки, абсолютного раздолбая, гуляки и пижона. Вот если бы он написал «Моя половая жизнь в искусстве»… Какая сила швырнула его к компьютеру и заставила работать, как ненормального? Хотя и раньше меня удивляло, как моментально испарялись куда-то его раздолбайские качества, когда дело касалось работы. Главный Валеркин парадокс – это два абсолютно разных Левушкина: один на репетиции, в поездке  с коллективом, и совершенно другой вне работы.

Бр-р.. Я все пытаюсь избежать слов «двадцать пять лет назад», но ничего не могу придумать… Короче говоря, первое впечатление от Левушкина – это шляпа. Нет, не в переносном смысле этого слова, а в самом, что ни на есть, прямом. Шляпа на его нахальной башке, которую я впервые увидел в ДК МАИ. Я был возмущен до предела: поймите меня правильно – я сам был пижон, что в общем, простительно 22-летнему студенту 4 курса ГИТИСа, приглашенному сделать программу к фестивалю. Ясное дело, что на репетициях я не выпускал из руки сигарету, временами страшно матерился к восторгу студенток и появлялся в ДК исключительно в темных очках. Но шляпа?! Я до этого не додумался и просто осатанел. Если добавить к этому, что Валеркина физиономия была хорошо знакома окружающим по «АБВГДейке», то не оставалось сомнений, что я нарвался на неслабого петуха в курятнике, который уже считал своей полной собственностью. Поскольку работали мы на один и тот же факультет, то вынуждены были объединить каким-то образом творческую продукцию. Но объединять нам ничего не хотелось: какой смысл смешивать нечто гениальное с какой-то ерундой? Поэтому за черными очками осталось первое отделение, а за шляпой второе. И мы победили. Руководство МАИ носило нас на руках, а бледный от злости Миша Задоронов, руководивший в то время агиттеатром «Россия» на другом факультете и привыкший исключительно к первому месту, обозвал нас какими-то нехорошими словами.
Через несколько дней мне позвонил Левушкин и сказал, что его группа должна дать концерт в ДК и попросил в программу получасовую сцену из «Человек и джентельмен» Эдуардо де Филлипо, которую мы играли в первом отделении победоносного фестиваля. И завертелось.

С тех пор мы мучили студентов МАИ в «два смычка» – выдыхался один, за дело брался другой. Да и на пару тоже. Я помню, как у ДК МАИ с визгом тормозов останавливались две машины: белый «жигуль» Левушкина и красный моего отца – я утаскиввал машину, поскольку не мог допустить, чтобы шляпа имела приемущество над черными очками. Кстати, моей самой первой машиной стал тот Валеркин белый «жигуль». Он загнал мне его за три тысячи, но я как сейчас помню, что отдал ему на пятерку меньше, вовремя спохватившись, что накануне он ее у меня выцыганил… Банальность, конечно, но сколько с тех пор сменилось автомобилей в Израиле, Бельгии, Америке, но ни одна из них не дала такого ощущения кайфа, как раздолбанная одиннадцатая модель, с подозрительными следами на потолке.

Но до этого было еще далеко, а пока мы вовсю репетировали с ансамблем и даже уехали летом в спортивной лагерь МАИ в Алуште, дабы не дать ребятам отдыха и летом. Надо было видеть, как мы часами измывались над ними в двух шагах от моря, в котором купались нормальные студенты, не одержимые психозом творчества! Условием нашей жизни и работы там была постановка «Праздника Нептуна». Хитрый Левушкин свалил эту бредятину на меня, привычно проскулив, что он «всего-навсего цирковой», а я режиссер «крупных полотен», мне, дескать, и карты в руки. И пока я, высунув язык, носился по берегу с мегафоном, Левушкин валялся на кровати (вполне целомудренно) рядом с молоденькой и очень хорошенькой Иркой Фокиной, рассказывая ребятам о тяжкой доле циркового артиста. Будучи мудрым уже в юности, я честно предупреждал Валерку, что это целомудренное валяние с 17-летней артисткой нашей группы плохо кончится, но он меня не слушал. В конце-концов, так и получилось – Ирке, как честной женщине, пришлось выйти за него замуж. В дальнейшем выяснилось, что и для меня Алушта оказалась весьма важным местом: именно там моя жена обнаружила, что наш сын Алеха сидит у нее в животе, но сообщила об этом только после возвращения в Москву, не без оснований полагая, что ее могут попереть с этого праздника жизни раньше срока.
Был там и один страшный эпизод: Нептуна играл наш контрабасист Володя Быков. Согласно гениальной режиссерской задумке он должен был появляться из-под воды. Для воплощения этого великолепия Быкова заранее отправили на дно, где он, стоя на плечах аквалангиста, готовился к торжественному акту всплытия. Прозвучали фанфары, русалки приняли малоприличные позы, но Нептун не показался. Прошло пять минут. Потом еще пять. Я поклялся, что если Быков останется в живых, я брошу режиссуру. Левушкин орал, что теперь, после утонутия Быкова, я сам буду играть на контрабасе, а я пытался его утешать тем, что среди студентов еще немало одаренных музыкантов – возможно кто-то и контрабас освоит. Минут через пятнадцать, когда все в общем-то смирились с потерей, в самый неподходящий момент действия, над водой появилась улыбющаяся рожа Володи. Тут уже настал черед Левушкина утешать меня, приговаривая, что, как не крути, быковская жизнь стоит художественной целостности спектакля, хотя, в принципе, он понимает мою боль, учитывая, что эта постановка – лучшее, что я сделал в жизни и вряд ли когда-то в будущем смогу подняться до подобных высот…

А потом «ансамбль музыкальной эксцентрики и пародий ДК МАИ» превратился в «Бим-Бом», став делом Валеркиной жизни. Мы много работали вместе, но я мотался по Союзу, ставил спектакли, мюзиклы, шоу, фестивали, а Левушкин все силы отдавал «Бим-Бому». Чуть ли не каждую ночь мы часами обсуждали дела коллектива, и Левушкин буквально доводил меня до белого каления, копаясь в деталях, не имевших, на мой взгляд, принципиального значения. Это сейчас я понимаю, что он «дышал» этим двадцать четыре часа в сутки… Иногда, когда мы ругались, и я начинал орать, что он мне осточертел, что пусть провалится в тартарары со своими цирковыми заморочками, моя мудрая жена с улыбкой говорила: «Не ори. Думаешь, ты ему не надоел хуже горькой редьки? Только куда вы друг от друга денетесь – вы же уже как родственники…»

Помню (опять «помню», ну точно ветеран на встрече в домоуправлении!) как во время гастролей мы с Левушкиным устраивали ночные обходы артистов «Бим-Бома». Врожденный садизм, плохо маскируемый «профессиональным отношением к работе», заставил нас ввести в коллективе «сухой закон» и обязательный «отбой». Поэтому найденная в номере бутылка или обнаруженная поклонница могли стать причиной не только драконовского штрафа, но и отправки в Москву. Полагаю, что ребята произносили в наш адрес много разных слов, когда мы спешно удалялись восвояси, поскольку нас с нетерпением ожидали напитки и почитательницы наших талантов. Хочу отметить, что главной зверюгой был все-таки Валерка. Я считал, что артист вправе делать, что угодно, если в 11 утра на репетиции он свеж и готов к работе. Но доводы разума никогда особенно не воздействовали на Левушкина, который помимо всех своих многочисленных недостатков, еще и упрям как ишак.

В конце-концов я осознал, что единственный способ не погибнуть во цвете лет от воспаления мозга из-за ежедневного общения с Левушкиным, это покинуть родину, что и осуществил в апреле 90-го года прошлого века. Кстати сказать, Левушкин стал основной причиной не только моей эммиграции. У меня вообще такое впечатление, что намного больше людей покинули СССР из желания смыться от него, чем из-за антисемитизма или погони за вкусной колбасой. Моя соседка Оля Воинова, которую Левушкин из вредности называет в книжке исключительно Олей Граковой, Юра Туркин, проживающий в Балтиморе, Марик Гельфанд… Всех не перечислишь.

Левушкин, конечно, приехал меня провожать, сунул мне в руку сто долларов, увеличив таким образом мою наличность сразу вдвое, а его задумчивый взгляд ясно говорил: «Так просто ты от меня не отделаешься…» И, как всегда, он оказался прав: он настиг меня в Израиле, потом в Бельгии, потом снова в Израиле, а когда я поставил международный фестиваль юмора во дворце спорта в Тель-Авиве, конечно же, гвоздем программы был «Бим-Бом». Они прошли, что называется, «на стон», но это был уже не мой «Бим-Бом»: Валерка совершенно изменил жанр, стилистику, лицо коллектива… И артисты все уже незнакомые.

Мы часто меняли состав, но несколько ребят – «основоположников», которых я мучил этюдами и упражнениями в МАИ, в Алуште, на репетиционных базах в Москве, с которыми колесил по городам и весям бывшего СССР, уже, как и Валерка, почти мои родственники. Шурка Озеров, Вадик Сорокин, Саша Калинин, пришедший позже Гия Гагуа, одним словом, популярная нынче группа «Экс ББ». И когда они недавно приехали в Америку на гастроли и объявили со сцены, что в зале сидит их учитель и режиссер, я раздулся от важности: глядя на их работу можно гордиться некоторой сопричастностью.

Прошло почти пятнадцать лет с тех пор как я последний раз ехал к Левушкину домой на Речной, но прекрасно помню (опять!), где какая колдобина на Фестивальной улице, помню часы на кухне, бардак в комнате, какие-то вечные идиотские коробки в прихожей… Помню наизусть номер его телефона. Я не могу написать о нем ни одной объективной строчки – родственник. Можно, конечно, рассказать об удивительной Валеркиной способности найти нестандартное решение номера, неистощимой фантазии, наглой уверенности, что артиста можно заставить сделать на первый взгляд абсолютно невозможное, чудовищной въедливости, заставляющей его вычищать недоработки, прогоняя фрагменты по сотне раз, о железной хватке, которая вечно маскируется игрой в этакую «обояшку», об умопомрачительном авантюризме, о дикой необязательности, о том, как он хорош в драке и мил с дамами… Я много чего о нем знаю, но уже давно перестал понимать, где начинаются его достоинства и кончаются недостатки. И еще я не знаю, чем закончить эти записки. Чем-то жизнеутверждающим? Ерническим? Грустно-ностальгическим?..

Наверное так: хорошо, что на свете живет мой родственник, которому можно позвонить и вместо приветствия выругаться матом, и он тебя сразу узнает. Хорошо, что он работает и пишет мемуары. Хорошо, что судя по обложке этой книги, с его нахальной, полысевшей как и у меня, башки так и не слетела шляпа.

Advertisements
Categories: Отдельное
  1. No comments yet.
  1. No trackbacks yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: